Сергей ГОМОНОВ
Возвращение на Алу

Журнал "Самиздат".
Рассказ, Фантастика. 

Блаженство рая я оставлю для нищих: 
У нищих духом должен быть царь и бог! 
Я — тварь земная, и на небе я лишний, 
Так к черту вечность — какой в ней прок?..

М.Пушкина, В.Кипелов «Ночь короче дня»

После 73-й ночи

 Стало немного легче. Тошнота неохотно отступила. Я смог выкарабкаться из кресла и доковылять до иллюминатора. 

 Назад, на ту проклятую третью планету, смотреть не буду: я дал себе этот зарок еще в тюрьме, за день до приведения в действие приговора. Не буду — и все. Все, что меня ждет в недалеком будущем, не сулит возврата. И плевать! 

 Я выглянул. Бесконечное черное пространство без верха и низа, без «право» и «лево». Словно россыпь пластинок слюды, впаянных в черное вулканическое стекло, то дальше, то ближе посверкивают звезды. Миры, миры, миры... Отсюда все выглядит иначе, но узнаваемо. Пропади оно все пропадом, кроме вон той... Сверлит меня единственным красноватым глазком, ждет... Моя родина, моя Ала, Горящая... Да иду я, иду! Уже скоро... 

 В нос ударил кисловато-пронзительный запах: несколько часов назад я не успел добежать до ассенизатора, хотя бежать тут было всего ничего. Теперь нужно все прибрать, иначе опять вывернет. Хотя — чем?! Хм... несколько часов назад я тоже задал себе этот вопрос и вернулся в кресло, самонадеянно решив, что нечем. Поспешил... Ничего, скоро кончится... Скоро все кончится... 

 Голова страшно кружится. Проклятье: здоровый молодой мужик, а как доходит до перегрузок, то полощет, будто младенца... Пожалуй, приберу, а затем отосплюсь. 

 Голова моя, голова... Лихая голова... 

После 74-й ночи

 Снов не было. Вообще. Я так хотел. Значит, воля все еще со мной. 

 Я только теперь сообразил, что по-прежнему веду отсчет от той ночи... Но та ночь достойна, чтобы вести от нее последний отсчет. 

 Впервые в жизни не бунтую. Вот странно — бешенство не поднимается из середины груди и не бьет в затылок, как это частенько бывало со мной... Так был убит Правитель... 

 Обрати внимание, ты уже разговариваешь с собой. 

 Впрочем... с кем еще мне говорить в этом челноке? Ближайший разумный источник сейчас, наверное, уже в четырех биллионах ликов от меня. Связь — односторонняя. И никто из моих сородичей не захочет отвечать мне. Я счастлив тем, что больше никогда не увижу ни их, ни синюю планету. Неласковый, полный опасностей и совсем еще дикий мир приютил нас, но не стал мне ближе и понятнее. Да, там прекрасные горы, безбрежные моря, полноводные реки. Саэто сияет ярче, а по утрам заря, свет которой заливает новые города, тиха и нежна, как вздох младенца. Но я не замечал, не хотел замечать этого, я подавлял в себе любое теплое чувство к Пристанищу, почитая это за измену погибшей Але... 

 Они, остальные аллийцы, гуманно поступили со мной. Если собрать до едина все, содеянное мною за последние несколько лет, да присовокупить к этому ночь, отделенную теперь от меня роковым числом «74» (и отныне это число будет только увеличиваться — к счастью, недолго), то меня мало препарировать в живом виде, набить жмыхом и выставить на всеобщее оплевание. По крайней мере, я сделал бы именно так. Там я позволял себе шуточки и похуже этой. 

 Небо, небо... Рубин, освещенный Саэто, стал сегодня еще ярче. И еще больше. Сколько же еще ночей до него? Пять? Шесть? 

После 76-й ночи

 Воля начала изменять мне. Я едва не увидел сегодня сон, а проснувшись, едва не посмотрел в ненавистный задний иллюминатор. Сородичи наблюдают за мной, и я не желаю выказывать им свою слабость. 

 Как бы там ни было, выбор я сделал сам. Любого другого на моем месте просто и быстро приговорили бы к казни и привели бы ее в исполнение безболезненно и чисто. Но я жил не как все — так почему бы мне и не умереть таким же образом? Там, где я хочу... Я никогда не искал простых путей. Даже захоти они вернуть меня и челнок, у них не хватило бы ресурсов на такой маневр. 

 На рассмотрение моего дела у них ушла уйма времени — тоже не как у других преступников. Вспомнили, что в недавнем прошлом я был неплохим созидателем... До того, как стал священнослужителем, до того, как обратился в беспощадного воина. Эхе-хе... 

 Сегодня рубиновый шарик в иллюминаторе астронавта-смертника стал еще больше. Ала ждет меня... 

 Проклятье. Ноет что-то в груди. Сердце? Робость? Наконец-то я узнал, что это такое, если это оно. Правда ли я боюсь увидеть то, что сегодня начало было мне сниться — своими глазами узреть картину, с которой ни в какую не хочет примириться мой разум? 

 Оу, братишка, это смешно! И нелепо. Смирись, ты это все равно увидишь, очень скоро увидишь! 

77-я ночь

  Решил не спать. Свет в челноке автоматически отключался в определенные часы, но я прекрасно вижу и в темноте. Как все бывшие заключенные. Мне ли жаловаться после стольких циклов, проведенных в одиночке? 

 Вполне сносно различаю свое отражение в медном зеркале у ассенизатора. Свет приближающейся Алы помогает мне. После тюрьмы моя кожа посерела и утратила тот замечательный красновато-бронзовый цвет — отличительную черту, свойственную только моему народу. Теперь же, в полутьме, подсвеченной алым, я готов поверить, что восемнадцать лет вынужденного изгнания почти не изменили бывшего священнослужителя и, как признали на суде, исключительно талантливого созидателя — то есть, меня. Ха-ха, всегда приятно услышать, пусть даже ты узнаёшь об этом перед самой казнью... 

 Проведя ладонью по затылку, смеюсь. Когда-то давно все мужчины-аллийцы полностью избавлялись от волос на голове и на лице. Насколько же мы одичали, если теперь я похож на дикого недочеловека Пристанища, а разлохмаченные космы мне приходится стягивать в хвост! Впрочем, ей, Танэ-Ра, это нравилось. Она непонятная и... 

 Нет, право смешно! Чего только ни делают люди от безделья и желания убежать от главного! Даже думают о внешности и вспоминают женские глупости! Ну да ладно: все равно мне об этом больше никогда не придется думать... 

 Ой, приятель, ой, выпустил бы я тебе кишки в свое время! Мимо такой обезьяньей рожи спокойно не пройдешь. 

 Тот человек, который повстречался мне за пару дней до убийства Правителя, мужа Танэ-Ра, сказал мне сущую ерунду. Я ему не верю. Я не вернусь больше к ним, в их синий мир! Мне представилась возможность вырваться и умереть на родине, что я и сделаю. А все они — предатели, забывшие свою колыбель и назвавшие Колыбелью чужой материк. Как они посмели? Ненавижу... 

После 80-й ночи

 Шар Алы занимает все пространство во всех фронтальных иллюминаторах челнока. 

 Мой шанс. Мой. И я им воспользовался. Наверное, теперь эти недоноски жалеют, что дали мне его. Я подох бы от зависти, глядя на себя оттуда, откуда молча взирают сейчас на меня они. Может, они думают, что я раскаялся? Тогда это самая большая их ошибка. 

 “...и сделает все, что от него зависит, для того, чтобы отметить наше существование перед будущими поколениями. Иными словами, то, что не успели сделать мы”. 

 Как бы не так! Дайте лишь ступить на рыжевато-бурый грунт, погладить высохшую траву... все равно запасов воздуха хватит ненадолго. Веселенькую смерть уготовили мне сородичи! Сделаю я все, что от меня зависит, как же!.. 
По прошествии 3-х часов

 Я сделал бы это, сделал. Клянусь всем святым, если оно есть! Но все пошло не так, как я рассчитывал. 

 Челнок грохнулся в пыль как раз посреди руин города. Моего города, Колыбели. Они сделали это нарочно, ублюдки, они специально рассчитали место приземления, чтобы причинить мне как можно больше терзаний. Даже моя очерствевшая душа не в силах стерпеть то, что увидели глаза. 

 Когда багровые клубы осели и улеглись, а рыжий туман рассеялся, я понял: из всех построек остались только самые большие наши храмы. Но в каком виде они были!.. 

* * *

 Я выкарабкиваюсь наружу, тяжело дыша в свой шлем — больше от волнения, нежели от плохой подачи кислорода, который нужно беречь. 

 По правую руку от меня в почве зияет дыра — почти идеально круглая, пятьсот-семьсот тысяч ликов в диаметре, со вздыбленными краями — как огнестрельная рана на трупе. 

 Слева, за меньшим храмом, плюется огнем гора. Гигантская, даже на таком расстоянии видно, что гигантская. До катастрофы ее не было. В застывающей лаве тонут руины того местечка, в котором когда-то стоял мой дом. Здравствуй, моя мертвая Ала! Чего молчишь?! 

 Смотрю под ноги и обливаюсь ледяным потом: ни сухой, ни замороженной, ни живой травы нет под подошвами моих громадных сапог. А я самонадеянно ожидал потрогать ее напоследок... Прежде, чем сдеру с себя шлем... 

 Впервые за эти восемнадцать лет я пользуюсь своими способностями «не во зло» и понимаю, что теперь наверняка обречен на бессонницу, либо на кошмары. Никогда, никогда я не был впечатлительным слабаком. Никогда до этого. Что-то изменилось. Какое-то непоправимое паскудство! 

 Я вижу, как после страшного удара (от него мы успели бежать за четыре ночи) сокрушается все. С Алы срывает покровы, воду, воздух, куски скал. И все это швыряет в никуда, в ледяную пустоту. И ведь я знаю, что не все аллийцы успели улететь вместе с нами. Раньше мне никогда не приходилось раздумывать над подобным... Теперь я вижу их гибель собственным внутренним зрением. Это было всего восемнадцать лет назад, и все они сдохли, как со дня на день сдохну и я. Скоро встретимся, сородичи, принявшие смерть и не изменившие Але... 

 Порывом ветра меня сбивает с ног. В защитном костюме не понять, холодный он или раскаленный. Еще узнаю. Обязательно узнаю. 

 Я кубарем качусь с пригорка, надеясь, что случай хлопнет меня о какой-нибудь камень, расколет шлем — и все кончится, не начавшись... 

 Тусклый Саэто в небе тоже кувыркается перед глазами. Маленький и злобный желтый карлик... 

 Я лежу, распластавшись в пыли. Мне легко, я не чувствую своего тела — вообще. 

 “...Твоя звезда ждет тебя!..” 

 Лежу и просто смотрю на буровато-серебристый неровный шар, что всплывает над горизонтом по другую сторону садящегося за вулкан Саэто. И если светило напоминает мне костлявый кулачок уродца-лилипута, то это холодное небесное тело похоже скорее на воплощенную Смерть, величественную и неизбежную. Она даже не утруждает себя запугивать. Нависшая надо мной Смерть знает, что скоро получит всё. 

 У Алы никогда не было спутников... Или это один из тех осколков метеорита, собратья которого убили наш мир? Миллионы лет назад таинственно взорвалась соседняя планета, и вот часть ее, плоть от плоти, догнала нас. А мы не ждали. Мы жили в неведении до последнего момента... 

 Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к подбородку и теряю сознание после нескольких бессонных дней и ночей. 

После неизвестно какой ночи

 Я намеренно теряю счет времени. Пусть бесятся, глядя на меня. 

 Отбросив прочь вероломно закравшееся воспоминание о прекрасном теле Танэ-Ра, я поднимаюсь и иду к челноку. Живот сводит от голода, но, что удивительно, желание близости с женщиной еще сильнее. Видимо, не избыть человеку звериных инстинктов, нет, не избыть... 

 За «завтраком» я уничтожаю половину оставшихся запасов еды. 

 Нет, теперь-то я сделаю это. Не для них, нет. И не для пафосного жеста, ибо я и знать не хочу никаких «потомков», в назидание которым все это затевалось. Я оставлю этот знак для себя и своего мертвого города. 

 И это правильно, верно, справедливо — плоть от плоти... 

 Бред. Сон... 
Кажется, спустя еще одну ночь

 Смотрю на индикаторы. Воздуха у меня осталось чуть больше, чем на 75 часов. Нужно спешить. Жаль, пища у меня закончилась. Плевать, управлюсь и без нее! Поняли вы, ублюдки?! Плевать! 

 Я показываю неприличный жест обзорным камерам, которые немо пялятся на меня из ниш в обшивке челнока. Уверен, что сородичи наблюдают за мной постоянно. А вы думали, я тут покаюсь и стану богобоязненным творцом? Как бы не так! С теософией я выяснил все отношения еще восемнадцать лет назад... 

 До самого заката я хозяйничаю на скале, правее городских руин и малого храма. Собирая в кулак все силы, концентрируюсь, поднимаю тучи пыли и мелких обломков, однако отсекаю лишнюю породу от будущего постамента. Давно я не брал столько энергии у этого пространства, и теперь незримый мир возмущен, пылают ультрамарином спирали Перекрестка. И не надейся на возврат, взамен я смогу вернуть лишь себя, но, думаю, твое жадное чрево это не насытит. Да и к проклятым силам тебя с твоими законами! Я теперь вне всяких законов — «тонких» и человеческих. Вот она — свобода! Доволен, братишка Тассатио? 

 Основание готово. На рассвете примусь за детали. Не так-то это просто — ведь расстояния умопомрачительны даже для неприкасаемого безумца. Для меня... 

 Меня мутит от голода. Забравшись в челнок и прочитав сообщение, что воздух в нем исчерпан, я почти готов отрезать себе руку или ногу, изжарить и сожрать. Сведенное нутро болит так, как не болело, когда полулюди-аборигены с дозволения охраны избивали меня в тюрьме, навалясь всей кучей. Помнится, я был в полном сознании, но не мог даже пальцем шевельнуть, одурманенный зельем тюремщиков. Оно убивает все «тонкие» способности на много часов. 

 Снова усмехаюсь. Танэ-Ра считала, что население Пристанища почитает нас за богов и никогда не посмеет покуситься на нас. Ты никогда не была затворницей, прекраснейшая... А власти сами роют себе могилу, ведь когда-нибудь эти грязные обезьяны точно так же кинутся и на них. Хотел бы я это увидеть... 

 Я смотрю на начатое «творение» со стороны. Оно освещено спутником. Мертвенный свет придает ему необъяснимое величие. Или это я уже нафантазировал себе это величие? Что ж, по крайней мере, это лучше, чем непрестанно думать о еде... Мне совсем не улыбается идея свихнуться с голодухи и постепенно задыхаться, не постигая, что со мною происходит. Вот уж это была бы пытка так пытка — на радость моим палачам. Не знаю, как они, а я получил бы определенное удовольствие, наблюдая с безопасного расстояния собственные жалкие конвульсии. Любопытно, мою смерть продемонстрируют в качестве предостережения или ханжески скроют факт казни? 
Утром

 Теперь я знаю, что это будет. Это веселее, чем неприличный жест перед камерой. В стране теней я посмеюсь над тем, как сородичи станут метаться от досады, не в силах изменить каменный лик. А он будет бессловесно взирать на них с багровой поверхности агонизирующей Алы. И как им достанется за это от вышестоящих, тоже увижу — жаль только, что не смогу уже посмеяться. А, быть может, и смогу... 

 Полдня я трачу на выламывание и выветривание породы вокруг основания, зато головной убор получается точно такой, какой носили у нас высокопоставленные особы. 

 Работаю теперь все медленнее: сильно кружится голова, от бессонницы трудно концентрироваться, да и кислород нужно беречь. Так что дышу я в прямом смысле через раз. 

 Думаю, они все еще не поняли моих замыслов. А меня будто охраняет покровитель вдохновения созидателей, ибо голод во второй половине дня притупляется. Сердце мое ухает от силы раз десять за минуту, но мозг работает четко и отлаженно. 

 Когда начинает темнеть, я оканчиваю уже глазницу. Жаль, что ночью много не поваяешь: пыль даже днем мешает несказанно, а во мраке и подавно не сориентироваться. Создавай я абстрактное лицо, это было бы еще полбеды. 

 Все труднее вытягивать из мира и перераспределять в своем теле струны двух главных энергий... 

 Интересно, что одну и ту же технику я использую и для того, чтобы уничтожать, и для сотворения. Вот так всегда в моей дурацкой жизни... 
13 часов до окончания воздуха

 Легкие горят, горят глаза. Я дышу уже больше каким-то дерьмовым осадком со дна баллона. 

 Время от времени я ощущаю себя стоящим на возвышенности. Мне приходится помогать себе руками, взгляда уже не хватает. Ладони — дополнительный источник, принимающий силу. Камень едва слушается меня... 

* * *

 ...»Имя твое подобно свисту лезвия, рассекающего плоть», — говорит она мне, меж тем трепетно касаясь пальцами моей разорванной щеки. 

 Я смотрю на корону, венчающую голову Танэ-Ра, корону, что ныне венчает голову моего каменного творения, и шепчу: «Вот убийца, стократ опаснее любого злодея!» 

 И произносит вдова Правителя: «Не обманывай себя, Тассатио! Это оправдание достойно лишь юнца, не умеющего отвечать за поступки свои! Ты когда-то служил храму, но жажда власти затмила твои очи. Ты стал преступником пред лицом моего мужа. Теперь ты убил и его. Не смей говорить, что из любви ко мне! Я не смогу спасти тебя, и завтра состоится суд. Ты желал этой короны, но получишь другую!» 

 Я не хотел короны, я хотел только ее. Безраздельно. Но слова были бы нелепы, мне пришлось смолчать. 

 Последний взгляд в любимые глаза — и я один в темнице. Теперь, здесь, на Але, эти каменные глаза безмолвно смотрят в небо... 

* * *

 ...Тут мой угасающий разум оживляется: его озаряет идеей. Я снова напрягаю изможденное тело, в котором не остается уже почти ни капли жизни, поднимаю руки и смежаю веки. Мне не надо видеть, я и так знаю: незримая волна уже вспарывает ее щеку... 

 Проклятье! Я не брал последнего слова, потому что мне не хотелось ни с кем из них говорить... Но разве мне не будет простительна первая и последняя в моей жизни сентиментальная глупость?! 

 Не знаю, чем я дышал все эти минуты. Может статься, не дышал вовсе. 

 Я разожмуриваю сначала один, потом — другой глаз и вижу бесформенное возвышение на щеке изваяния. И я точно знаю, каким оно выглядит для них. 

 Вытянутая капля катится из ее правой глазницы. Единственная слеза. 

 Ноги подкашиваются, я падаю в ложбинку между носом и верхней губой статуи. Эта ложбинка в сравнении со мной — глубокий каньон. Пытаюсь выкарабкаться, но дышать уже нечем. 

 Кажется, лицо мое само, вопреки моей воле, поворачивается в сторону большой голубоватой звездочки, которая мигает в отсветах потухающего вулкана. 

 Ну, кто кого, собратья? Сейчас-то я выясню, какой тут ветер... 

 Я отстегиваю и срываю шлем. 

Постскриптум

 Спустя тысячелетия человечество вновь обретёт многие из основательно позабытых техногенных способностей и выйдет в Космос — к ближайшим планетам Солнечной системы: Луне, Марсу, Юпитеру... 

 Спустя тысячелетия люди будут в задумчивости разглядывать фотографии, переданные марсианскими модулями на Землю, и до остервенения спорить — творенье ль рук человеческих перед ними, или причуда Природы, игра света и теней. 

 Одно можно сказать с уверенностью: рука человеческая не способна создать это. А на что способны разум и воля — рассудит время... 

КОНЕЦ.

 Ноябрь 2000 г.